Григорий сидел в своей комнате майским солнечным днём и принимал очень важное решение. Вместо того чтобы склониться над бумагами в папиной конторе, он не двигался с кровати, держа в руках письмо. Такого в его жизни ещё не бывало.
За окном тянулась вереница серых домов, похожих один на другой, заслоняла собой небо. Вид вселял лишь тоску. Григорий сидел в своём парадном костюме, у двери одиноко стоял собранный чемодан, шкаф напротив кровати был приоткрыт.
Григория раздражало в этом месте всё. Комната, слишком светлая, казалась ему лишённой ярких красок. Кровать скрипела и проседала под его весом. Идеально выложенный паркет начинал гнить, медленно чернея под письменным столом, где никто не видел. Стул, спинка которого вонзалась в спину от каждого движения…
Он ненавидел здесь каждый сантиметр пространства, хотя даже не знал за что. По утрам Григорий подходил к подоконнику, засматривался на угрюмых людей. Все они были одинаковыми, кто-то чуть более радостный, кто-то чуть менее. Но как только он прищуривался, все сливались в сплошную серую массу. Глотая вязкий, пыльный воздух, он продолжал смотреть, и мысль эта, пришедшая однажды совершенно случайно, но непременно неспроста, закралась в его сознание, укоренилась в нём, и ничто уже не способно было её оттуда извлечь.
Григорий держал в руках письмо. В нём он писал близким, что хочет навсегда покинуть родной дом, отказавшись от места в семье. Он трудился над текстом целую неделю, день и ночь. Буквы идеально ложились на выцветшую от яркости комнаты бумагу. Закончив, Григорий вывел подпись, так как знал, что матушка часто любовалась ею. Поначалу он положил письмо на стол, затем судорожно взял его и сел на кровать.
Он изо всех сил старался выбирать слова так, чтобы не задеть больное сердце матушки. Сгорбившаяся, она то и дело кашляла за стенкой, не переставая при этом вязать. Подумал он, хотя и чуть меньше, о чувствах отца. Видевший в Григории достойного преемника, отец перестал волноваться о чём-либо, кроме нового выпуска ежедневной газеты, который читал по меньшей мере три раза, затем откладывал на прикроватный столик, чтобы позавтракать, и после перечитывал вновь. Григорий старался для родителей, переписывал, выбрасывал многочисленные черновики, но в глубине души понимал, что они всё равно его не поймут.
Сжимая в руке письмо, он ждал. Чувствовал: что-нибудь непременно должно было произойти. И тогда он, конечно, всё понял бы, встал и завершил начатое. Но, несмотря на его предчувствие, ничего не происходило. За окном так же шумел город, за стенкой кашляла матушка, из прихожей слышалась возня отца. Не менялось ничего, кроме самой комнаты. В отсутствие хозяина она медленно разваливалась. По стенам проползли трещины, сливаясь в причудливый узор. Чёрные пятна подгнившего паркета захватили уже большую часть пола. В углу поселился паук, мирно обвязав паутиной ножки стола. Кровать проседала, норовя вскоре достать до пола. И ничего не происходило, хотя определённо должно было.
Григорий внезапно подумал, что мир, вероятно, не в курсе его планов, и от этого стал ещё нерешительней. Мысли смешивались в голове, слипаясь в бесполезный комок. Молодой человек уже совершенно не понимал, зачем сидит здесь, ощущая себя пленником собственного решения, пока наконец не начал забывать последнее, за что мог ухватиться. Всё казалось далёким и неверным, как отражение в кривом зеркале.
В какой-то момент Григорий подумал, что умирает. Тело совершенно перестало повиноваться. Сознание угасало, а глаза застилала пелена: он уже едва мог разглядеть комнату. Но ладонь ещё чувствовала шероховатую поверхность листа. Когда перед глазами померкло, Григорий отчётливо понял, что происходит. И лишь через несколько мгновений осознал, что не хочет умирать.
Мысли судорожно метались в голове. Он пытался двигать руками и ногами, но не в силах был пошевелить не единым мускулом. Усиленно напрягал зрение, до боли, стараясь преодолеть бесконечную темноту. Ему послышалось, что где-то вдалеке захлопнулась входная дверь и наступила тишина.
Очнулся он всё там же — в своей комнате. Такая знакомая, она казалась ему теперь совершенно иной. По столу неторопливо полз паук. Лучи солнца освещали тёмные пятна на паркете. Григорий попытался пошевелить онемевшими пальцами. Поначалу безуспешно. Затем стал выпрямлять руку, стараясь опереться ею на кровать. Поочерёдно разогнув ноги, он понял, что совершенно измотан. После недолгого перерыва Григорию наконец удалось встать, и от радости он чуть не рухнул обратно. Опершись на потрескавшуюся стену, он смог преодолеть расстояние до двери и мысленно поблагодарил себя, что не имел привычки запираться. На отпирание замка потребовалось бы слишком много сил.
Выглянув в пустой коридор, Григорий решил, что незамедлительно пойдёт к матушке, скажет наконец, что живой. И едва не засмеялся от радости, так понравилась ему эта мысль.
До комнаты было рукой подать, но в нынешнее время путь в несколько метров казался ему практически бесконечным. Но он шагал, невзирая на боль и усталость. За полупрозрачной дверью комнаты не было видно света, хоть вся квартира, казалось, была наполнена им. Григорий толкнул дверь и шагнул через порог.
Он удивился, как разительно отличалась обстановка в комнате от той, что он запомнил. Через наглухо задёрнутые шторы почти не проникал свет. Кресло, в котором устроилась матушка, теперь стояло посередине, остальной мебели не было, хотя Григорий точно помнил, что у стены раньше стоял диван. Старческие сморщенные руки матушки держали спицы, но совсем не двигались. Ноги прикрывала запылившаяся шаль. Матушка сгорбилась, словно вросла в кресло. Григорий не мог понять причину такой перемены. И хотя пару минут назад он мысленно ворчал на потемневший паркет и паука в углу, сейчас он с радостью вернулся бы в свою спальню.
При виде Григория зрачки матушки расширились. И хотя взгляд её теперь совершенно точно был направлен на него, она ничего не говорила. Григорий долго не решался нарушить тишину. В конце концов осторожно, словно боялся испугать, пролепетал:
— Я здесь, матушка, живой, представляешь, как есть живой. — Он повторял это снова и снова, но улыбка в противовес радостным словам медленно сползала с его лица.
Лишь сейчас Григорий заметил, как тихо было вокруг. Разве могла прислуга, да и его отец, который в это время, конечно, был дома, вести настолько тихую жизнь? Сердце отчего-то сдавила боль. Старушка не отвечала, и тогда он, не в силах больше смотреть на её немощность, произнёс первое, что пришло в плохо соображающую голову:
— Мне нужно навестить отца. Он, должно быть, беспокоится.
Григорий с трудом развернулся, понимая, что сил его едва хватит, чтобы выйти из комнаты. Однако не успел он сделать и шага, как матушка нарушила молчание, произнесла беззубым ртом:
— Умер твой отец.
Она, кажется, хотела сказать ещё что-то, но её прервал страшный кашель. Григорий застыл, ещё не до конца понимая происходящее:
— Как?
— Уже месяц с похорон прошёл.
И тут она засмеялась, медленно, делая паузы после каждого смешка, доставлявшего ей страшную боль. И смех её становился всё громче, пока не стал невыносимым настолько, что Григорию пришлось закрыть уши. Старушка вновь закашлялась, руки её мелко затряслись и обмякли. Взгляд остановился, застыл навсегда.
Григорий стоял в полумраке комнаты. Только сейчас он сообразил, что всё ещё продолжает сжимать в руке теперь уже совершенно бесполезное письмо.
